5 ноября — День военного разведчика. Владимир Кузовенко - разведчик на всю жизнь
05.11.2010, 10:01 // Марина Марченко, для «Новой» газеты
5 ноября — День военного разведчика. Владимир Кузовенко - разведчик на всю жизнь
«Словацкая женщина искала у меня рожки на голове. Им рассказывали, что советские солдаты все рогатые. После того как ничего такого не обнаружилось под моим чубом, словачка пошла в сад, отрыла бутылку вина, которую когда-то закопала, и угостила нас»

Разведчиком я стал, когда кончилась война. В 1947 году меня назначили командиром танкового взвода. И когда меня спросили приехавшие из штаба товарищи, пойду ли в разведку, я ответил: «Конечно, пойду». Принял разведывательное подразделение, и — вперед.

Для этой профессии, считаю, самое главное качество — чувство патриотизма, любовь к Родине. А еще — умение быстро оценить обстановку, проанализировать разрозненную информацию о положении противника и четко доложить о результатах своих выводов в течение 10—12 минут. Прошло уже столько лет, а я по памяти могу перечислить состояние натовской группировки, например.

Разведчику нужно очень много работать. Вспоминаю свой дальневосточный период (начальник РУ Дальневосточного ВО в 1977—1981 гг. — М.М.), когда месяц не выходил с работы. Тогда китайцы развязали военные действия против Вьетнама, и мы вели активную разведку. Мои агентурщики вскрыли ракетные установки в Китае и их месторасположение. Работы было по горло. Каждый день у меня на столе лежала кипа донесений воздушной, сухопутной, морской и радиотехнической разведок, из которых к утру нужно было составить две страницы текста. Ежедневно к 9 утра я шел к командующему с тремя картами.

Напряжение было сильнейшим, часто мучила бессонница. Вставал в 5 утра, бежал на Амур, делал зарядку, купался и возвращался домой, затем шел на работу. Когда ко мне в кабинет зашел командующий, Третьяк Иван Моисеевич, и увидел, что я сплю в кресле, он сказал, что так не пойдет, и распорядился, чтобы в соседней комнате мне поставили диван и все необходимое для отдыха.

У нас работали высококлассные специалисты. Однажды им удалось перехватить зашифрованную тремя шифрами радиограмму. Первый — альфа, который был перешифрован в бета, а тот — в гамма. И вот одна женщина и два офицера, наши сотрудники, смогли разгадать, что там написано. А значилось там следующее: такого-то числа 1979 года глава правительства (речь шла о Косыгине. — М.М.) вместе с дочерью Людмилой и зятем Гвишиани улетают в Америку, просим, чтобы Людмила и ее муж встретились с американским послом.

А в то время зять Косыгина был зампредседателя Комитета по науке и технике, располагавшего информацией относительно всех секретов страны. Я пошел к командующему и доложил об этом. «Ты что хочешь, чтобы головы полетели?» — сказал он. Тогда я взял ручку и в своем кабинете все-таки написал начальнику ГРУ о том, что удалось расшифровать нашим специалистам. Через три дня к нам приехали три генерала. «Что вы тут накрутили? Этого не может быть», — говорили они. Но после того как все проверили, выяснилось, что разведчики Центра спецслужбы не ошиблись. Через некоторое время стало известно, что Людмилу, дочь Косыгина, которая везде ездила с отцом за рубеж как переводчица, назначили директором Института иностранной литературы в Куйбышеве, а Гвишиани исчез из поля зрения вообще.

Должности никогда не выпрашивал и не прогибался перед начальством. В людях больше всего ценил и ценю правдивость и честность. Это у меня еще от отца. Он был беспредельно честен, никогда ничего не брал. Когда работал на спиртзаводе в Казахстане, спирта у нас в доме никогда не было. А если к нему на работу наезжало высокое начальство разжиться «горячительным», он из своего кабинета вылезал в окно и уходил в сад, а секретарша говорила, что «Федор Фадеевич на объектах».

Перед глазами были и другие примеры. Сам первый секретарь ЦК Коммунистической партии Казахстана Мирзоян, рядом с которым мы жили в довоенные годы, ежедневно ходил на работу пешком, три километра. Причем один, без охраны. Вот такие были люди.

1945 г. Прага. По кружке настоящего чешского пива за День Победы (Владимир Кузовенко в центре)

Когда меня направили на Дальний Восток, я пришел в штаб, собрал подчиненных и сказал им: «Я прибыл к вам, чтобы служить Родине. Тому, что умею, могу научить и вас. Но имейте в виду: я не терплю подхалимов, лизоблюдов и карьеристов». Такие люди все же появлялись иногда, но я их отправлял служить подальше, на Камчатку, например. Пожалуй, дальневосточный период был самым тяжелым в моей жизни. Это же огромная территория, три тысячи километров границы, почти до самого Забайкалья. Дорог тогда не было. В моем распоряжении были два больших самолета (Ил-20 Р), на которых я летал на Камчатку, Чукотку, Сахалин и Курилы. Были еще в нашем распоряжении вертолеты МИ-8 и шесть самолетов (АН-2), которые обслуживали бригаду спецназа. Хорошие такие, надежные самолеты.

Правда, был однажды случай. Я последний раз собирался прыгнуть с парашютом, когда сел вместе с молодыми ребятами-спецназовцами, прыгающими впервые. Тогда в самолете заклинило двигатель, а пилот сказал, что посадит машину, если только в ней будет… груз. Мы все остались. Это был командир эскадрильи, очень опытный человек, и самолет он посадил.

Страшно никогда не было, даже на фронте, когда воевал против фашистов. Я искал врага и уничтожал его. Сам стрелял из пушки, был все время при деле, не до страху было. Может быть, потом, когда все это осмысливал, появлялось какое-то чувство. А так… Меня никто никогда не заставлял что-либо делать. И когда на обратном пути из школы (3 километра) я бежал, чтобы быть в хорошей спортивной форме, и когда во время войны вызвал огонь на себя, чтобы помочь пятнадцати пехотинцам. Сам едва цел остался, получил тяжелейшие ранения, которые долго не заживали. А ведь я еще был мальчишкой безусым. Мне было только 19 лет.

Первый раз меня побрил чех, получилось, что по случаю Дня Победы. 10 мая 1945-го мы вошли в Прагу. Прямо в сквере расстелили брезент и попадали все спать — без сна были уже трое суток. К вечеру, когда проснулись, из соседнего дома к нам подошли пан Сюта (если не ошибаюсь, так его звали) со своей дочкой и пригласили в гости отметить День Победы. Стол у них был небогатый, зато у нас была конфискованная у немцев провизия — водка желтоватого цвета, хлеб, как будто только из пекарни, дырчатый такой, и полмешка шоколада. В этом доме с моего лица и содрали юношеский «пух». А на следующий день нас перевели в Хоцин для охраны аэродрома. И чех, который этот аэродром охранял, принес небольшой бочонок пива и кружки, чтобы угостить нас настоящим чешским пивом в честь такого большого праздника.

День Победы — самый счастливый день в моей жизни (вытирает слезы и долго молчит, чтобы справиться с волнением). А в Капушанах (хорошо помню этот населенный пункт Словакии) был такой эпизод. Мне было очень жалко стрелять из пушки в роскошный старинный замок из красного кирпича. А потом, после боя, когда все утихло, вышла женщина лет сорока. Подошла ко мне и стала шарить рукой под моей пилоткой. Я сначала не понял, что происходит. Как оказалось, она искала у меня рожки на голове (словацкий язык очень похож на украинский, и я догадался). Им рассказывали, что советские солдаты все рогатые. После того как ничего такого не обнаружилось под моим чубом, словачка пошла в сад, отрыла бутылку вина, которую когда-то закопала, и угостила нас.

Весна 1943 г. Курсант 2-го Харьковского танкового училища

Через много лет, в 1972—1979 годах, я находился в Чехословакии уже в другом качестве — был начальником РУ штаба Центральной группы войск. На приеме в Миловице встречался с Густой Фучик, женой известного журналиста Юлиуса Фучика (на глазах снова слезы). Это была женщина невысокого росточка, несловоохотливая. Я сказал ей, что в нашей стране хранят память о ее муже, и она была очень благодарна. Густа рассказывала мне, как фашисты склоняли Фучика к сотрудничеству, но он не соглашался, потому что с огромным уважением относился к Советскому Союзу.

Я всю жизнь занимался спортом. Окончил спортивную школу. Много плавал, поднимал штангу, боксировал. Сдал все ступени ГТО. Когда сдавал последнюю, а нужно было пробежать 5 километров, объявили, что началась война. Мы с другом как раз были на стадионе.

После ухода на пенсию (мне было тогда 57 лет), у меня обнаружили аритмию. Врач сказал, что это из-за уменьшения нагрузок. Тогда я начал подниматься в 5—6 часов утра и ходить пешком в Ботаническом саду — по 10 км каждый день, в любую погоду. Через несколько лет аритмия прошла.

Для молодых ребят, которые сейчас выбирают профессию разведчика, физическая подготовка тоже очень важна. Но главное, что я хочу им пожелать, — это учиться и быть патриотом своей Родины. К личному составу относиться по-доброму, а не «гавкать» на них, быть для них наставниками. Это мои жизненные принципы, которым я старался не изменять всю жизнь.

Разведчик на всю жизнь

5 ноября — День военного разведчика. Этой особой профессии Владимир Федорович Кузовенко отдал 35 лет жизни. Он много учился военному искусству. В 1944-м окончил 2-е Харьковское танковое училище и еще мальчишкой попал на фронт. После войны учился в Военной академии бронетанковых войск, ВАК при Военной академии им. Фрунзе, ВАК при Военной академии Генштаба им. Ворошилова. Учился на «отлично». На вопрос, как ему удалось достигнуть таких высот, руководить таким количеством людей и выполнять сложные разведывательные задачи, Владимир Федорович отвечает кратко: «Хотел быть лучшим».

Он лучший и теперь. Запросто мог бы водить машину любого класса, руководить боевой операцией и вести за собой многих. Вот только глаза подводят. Его великолепная память хранит много дат, имен и событий, а по ночам иногда, как и прежде, мучает бессонница. Фонд ветеранов военной разведки не дает коллеге спокойно «лежать на боку» — то одно мероприятие, то другое. Благодаря фонду скоро выйдет книга воспоминаний Кузовенко. 7 ноября Владимиру Федоровичу — 85 лет. В этот день, как обычно, ему будут поступать поздравительные звонки и телеграммы от многочисленных коллег, друзей и учеников. Каждому из них он отдал часть своей жизни и своей души.